Впрочем, то же самое было и в школе, и в детской комнате милиции. И не одно имя становилось причиной очередного скандала: Валентин уже привык распускать кулаки по малейшему поводу, прослыв отчаянным хулиганом. Что тут говорить о его стремлениях: табель с тройками после девятого класса предрешил дальнейшую судьбу.

- Ты нам такой здесь не нужен! - заявила, строго поблескивая очками, завуч.

А классный руководитель даже посоветовала Вальке училище, откуда он "непременно человеком выйдет". Но Вальке было все равно, где провести оставшиеся до армии годы: хоть в "сучке", хоть на улице. Так он и рос, взрослел, мужал, оставаясь всегда предметом пристального внимания участкового милиционера и стареющих отца да матери. Но была в жизни мальчугана одна страсть. Думаете, карты или женщины? Нет, женщинами Валька и в более зрелом возрасте особо не интересовался - пользы как от мебели, а к азартным играм и вовсе душа не лежала: простодушен был парень, а потому проигрывал.

Страсть же Валькина заключалась в кинофильмах. Он с удовольствием пересматривал бессмертные комедии Гайдая, раз за разом находя что-то новое, смешное до умопомрачения, а немногим позже более всего ему нравились шедевры Эльдара Рязанова. Ведь выходило, что в этих фильмах люди живут совершенно иначе, не так, как он. У них свои проблемы, но разрешаются они всегда независимо от степени сложности, да еще и с юмором. Где эта жизнь, почему проходит мимо?

Примерно так думал Валентин и после долгожданного "Гаража", помешивая в стакане чай. Тридцать три года прошло с того момента, как собственные родители обрекли мальчишку на вечные страдания. Жизнь Валентина толком не сложилась: работа самая завалящая - охранник-вахтер в НИИ, жены нет, детьми и не пахнет. Да еще отец два года назад, отчаявшись увидеть сына настоящим человеком, умер от инфаркта. Мать-старушка ежедневно читала мораль, а возразит ей Валька или попросит помолчать - всплакнет, чем в еще большую тоску вгонит. Как жить дальше?

Собираясь следующим утром на вахту, Валентин привычно поплескался в ванной, натянул потертый спортивный костюм и захватил из дребезжащего холодильника заботливо приготовленный матерью обед.

На улице было тихо, как всегда бывает ранним утром в маленьких провинциальных городках. Пахло жасмином и кошками, и сопровождаемый подобной какофонией запахов Валентин деловито заспешил в НИИ. Пройти надо было всего чуть - так, пару кварталов. Вот, еще немного, совсем скоро, буквально через три дома... Странно, подумалось вдруг ему, почему на улице так непривычно безлюдно? Обычно в это время для дворников наступает самая страда: позавчера, например, он даже побеседовал по пути с дворничихой-пенсионеркой о жизни. Пять минут беседы, а на душе вот до сих пор осадок - городок ведь небольшой, все друг друга знают, вот и бабка, прислонив нехитрый инструмент к стене, принялась увещевать Валентина: ты-де, олух такой, возраст Христа, а поступки Ильи Муромца, и не живешь по-людски, и мать не радуешь, и вообще за ум берись! Это даже хорошо, что сегодня она не встретилась. Снедаемый подобными думами, Валентин прибавил шагу.

Из-за угла шустро бросилась прямо под ноги кошка, обычная серая, этакая рязановская "замечательная кошка". Валентин вздрогнул от неожиданности и выронил пакет с обедом. Звякнула стеклянная банка, орошая серый щербатый асфальт вчерашними щами. И что-то синхронно защемило в груди, где-то рядом с сердцем. Кошка из серой превратилась в черно-белую, небо заиграло оттенками серого и еще серого, только чуть светлее, а фасады двух- и пятиэтажных домов и раньше-то не баловали цветовой гаммой, а сейчас оказались также черны и серы.

- Валя! - глухо, словно сквозь вату, раздался за спиной чей-то окрик. - Сын!

Этого не может быть! Отец! Но он умер... Валентин обернулся, судорожно сглатывая комок в пересохшем горле, и остолбенел.

- Что же ты, сын? Не заходишь совсем, - грустно посетовал отец. - Да ладно, ладно, я ведь ничего.

Помолчали. Валентин - пребывая в ступоре, отец - горестно потряхивая седой головой. Надо же, а ведь хоронили-то его с едва серебрящимися висками...

- Сын, ты как вообще живешь?

- Живу, - прорезался наконец голос у Вальки, ставший почему-то мальчишески звонким.

- Не женился еще, - продолжал отец, - а почему? Так бобылем и надеешься прожить? А ведь мы с матерью не вечные. Все фильмы смотришь? Лучше б ты о семье подумал, Валя, о продолжении нашего рода.

Отец снова замолк. И, пересиливая себя, вымолвил:

- Прости нас, сын, прости, Христа ради, ведь это мы с матерью жизнь тебе спортили. Послушались тогда бабку одну и окрестили тебя Валентином. А не надо было, хотел я тебя Иваном назвать, в честь прадеда. Простишь?

- Да, - только и успел сказать мужчина, как острая резкая боль пронзила-скрутила все члены. Краски стали вновь обретать цвет. Пейзаж вокруг также неуловимо менялся: стены домов стали желтыми с белой каймой, небо цвета пролитого молока и много-много солнц, одно ярче другого.

- Еще разряд! - донеслось издалека, и снова скрутило-парализовало все тело.

А потом была больничная палата, мать-старушка, терпеливая и добрая врачиха, симпатичные медсестры, диагноз "инфаркт миокарда" в карточке, затем выписка, возвращение на работу, дети, внуки...

Женился Валентин на своем лечащем враче, терпеливой и доброй женщине. Вдруг озарило - и он внял завету отца, вернувшегося для внушения аж с того света. И дети у них родились как в кино: мальчик и... мальчик. И даже кошку они завели серую, поистине замечательную. Жизнь-то всегда можно изменить к лучшему, надо только захотеть. И лишь фильмы Валентин так и смотрел запоем, не отрываясь, - не избавился от безобидной страсти, да даже не страсти - страстишки. Вот только черно-белые картины переключал: щемить начинало и в левой руке отдавалось.